Поделиться  Фэйсбук Твиттер В контакте
Учёные и изобретатели России

Шнирман
Георгий Львович

Номинирован пользователем Надежда

7 августа 1907 — 6 января 1993
Физика
всего голосов
455

ШНИРМАН И ЕГО ЛУПА ВРЕМЕНИ

Nadia Shakhova, 29 октября 2010

КТО ОН?
Этот человек сделал реальными испытания первой советской атомной бомбы. Нет, он не изобрёл её. Но он делал то, без чего сам взрыв произойти не мог.
Автоматика полигона. Приборы слежения. Скоростная фоторегистрация – вот его труды…
Он работал в огромной команде, но был незаменим.
Он, лично он, своими идеями, силами и умениями, своим талантом, своей абсолютной, чёткой вовлечённостью во всё, что он придумывал и за что брался – он приблизил первый советский взрыв на несколько лет. Взрыв произошёл 29 августа 1949 года. Через несколько дней, когда в Америке получили данные метеоразведки с Камчатки, мир стал другим.
Новое равновесие, ядерный паритет двух сверхдержав. Та самая холодная война, которая будет длиться годы. Наверно, не было другого способа остудить раскалённый послевоенный мир, выровнять силы…
Честно скажу – думать об этом очень трудно. Просто так, без громких слов вроде «паритет», «геополитика». Примерять на себя. Или хоть пытаться.
Ведь получается, что целое поколение учёных, самые талантливые и дерзкие, потратили лучшие годы своей жизни, создавая то, чем люди пугают таких же людей, живущих в другом полушарии и говорящих на другом языке.
Силы, ум, талант, молодость – всё шло на то, чем можно мгновенно убить почти всё человечество. Да, мгновенно, но мучительно. И все это поняли очень быстро. То есть, получается, они делали то, что никто. Никогда. Не должен использовать.
Это что, как хирургу всю жизнь тренироваться на манекенах и складывать успешно прооперированных кукол в подвале? Или как писателю – сесть за роман, долго писать, потом спрятать в стол и изредка перечитывать, ни в коем случае не вслух?
Что и как они чувствовали, годами создавая эту огромную, новейшей техникой оснащённую смерть, которую надо придумать и построить, испытать и апробировать, чтоб потом она неподвижно ждала того, чего все мы, люди, боимся…
Как, как это происходило? Эти открытия, эти испытания – как они их делали?
Но думаю я не о самых известных – о Сахарове, о Курчатове, о Семёнове.
Я могу прочесть их биографии, посмотреть о них документальные фильмы. Миру известны их слова и поступки, даже жесты и улыбки.
Я думаю о том самом человеке, который в конце сороковых, в большой команде Курчатова, несколько лет придумывал и создавал все эти приборы и механизмы, запускающие Взрыв.
Его звали Георгий Львович Шнирман. Профессор академии наук, лауреат Ленинских и Государственных премий, Заслуженный деятель науки и техники.
Кажется, что я всё же могу попытаться понять его. Не зная его изобретений в подробностях, не вчитываясь в недоступные уравнения и формулы (я ведь не физик).
Потому, что я его знала. Росла с ним рядом. Видела те мелочи, в которых может быть подсказка – как и зачем он делал всё это? Почему всё ему было всегда интересно и важно? Почему наука оставалась делом его жизни до самой смерти?
Георгий Львович Шнирман - мой дед.
Я живу в начале 21го века, работаю в кино и на телевидении. Я умею делать фильмы о людях. Знаменитых. Выдающихся. Забытых. Я сценарист и журналист, я всегда за кадром, меня как бы нет. Но сейчас мне надо рассказывать от первого лица.
Воспоминания детства. Старые фотографии, семейная кинохроника.
Дед за рулём своей «Победы» бирюзового цвета.
Дед за столом – вокруг его дети, ещё совсем молодые, и мы с двоюродной сестрой, ещё совсем маленькие. Дед на даче у кого-то из друзей (своей у нас никогда не было), с фотоэкспонометром в руках. А вот он чинит радиоприёмник. А вот показывает мне, как надо держать руль велосипеда, чтоб не падать. А вот дома, у него в кабинете (это маленькая комнатка со стеллажами во всю стену, письменным столом и окном) - я и дед. Мне пять, я сижу с ногами на его письменном столе. Он мне рассказывает что-то интересное. Про то, почему гремит гром. Или почему в темноте мы видим очертания предметов и не видим цвет… для меня эти истории о том, как увлекательно и интересно устроен мир, и есть моё детство.

ДЕТСТВО И ТО, ЧТО РАНЬШЕ
Родился Георгий Шнирман 7 июля (24 июня по старому стилю) 1907 года в Санкт-Петербурге в семье музыканта, концертмейстера вторых скрипок мариинского театра. По семейной легенде, его собирались назвать Иваном, но передумали. Он был младшим в семье, где за маленькими детьми присматривала бонна, педантичная немка, а старшие брали уроки французского и английского. До семи лет немецкий он знал лучше, чем русский. Потом началась первая мировая, и ребёнку пришлось срочно учить русский, а немке – прощаться с воспитанником и уезжать.
Бонна, воспитательницы - может показаться, что семья была богатая, дворянская. Нет, по тогдашним меркам это - чыть выше среднего достатка. Аристократами родители моего деда не были. Его отец, Лев Александрович Шнирман – из тех, кого бы сейчас назвали селф-мейд мен.
Тут надо сказать об истории семьи.
В середине 19го века, в Екатеринославе (теперь это Днепропетровск) жил и пел в одной из синагог кантор Шнирман. Голос его славился на весь юг. В 1858 году жена Шнирмана родила ему сына. А потом ещё восьмерых детей. Но старший, Лев, был, конечно, гордостью отца, и голосом в него пошёл, хотя ростом был невысок – в мать. Лев должен был стать кантором.
В 1872 году, четырнадцати лет, он убежал из дома. В Петербург, в консерваторию. Он мечтал стать музыкантом. Из письма, пришедшего от матери в ответ на его весточку из столицы, сын узнал, что кантор проклял его. Что его, сына, больше нет.
Но он был.
Да, он был выкрестом – евреем, принявшим христианство. Теперь он мог учиться в Петербурге, служить в театре. Верующим, как я понимаю, он вообще не был. Тогдашняя молодёжь верила в науку, в просвещение, в собственные силы и таланты.
Он был концертмейстером вторых скрипок в Мариинском театре, он был человеком, который на свои деньги содержал и давал образование двум сёстрам и брату, он был отцом четверых детей.
И когда его брат Исаак, выпускник военно-медицинской академии, приехал в 1916м домой, отец увидел его в новеньком мундире и простил Льва. Они так и не увиделись – кантор вскоре умер…
Сын кантора, воспитывая своего младшего сына, Георгия, готовил его к карьере скрипача. Старшие братья прививали Жоржику (так его звали дома) любовь к медицине, а сестра хотела, чтобы он стал пианистом.

Но он в 12 лет мог сам приготовить проявитель для фотографических пластин и починить телефон, который в то время был в диковинку даже взрослым.
Революция изменила жизнь семьи, но на выбор профессии не повлияла.
В 16 он поступил на физическо-математический факультет Пертоградского университета, в 18 - собрал детекторный радиоприёмник (это было как сейчас создать и запустить собственную социальную сеть… только ещё и все телекоммуникационное оборудование собрать и установить самому, как-то так).
В его радиокружок ходили все, даже старшекурсники.
В 27-м году его статью – статью двадцатилетнего студента – опубликовала всесоюзная газета “Новости радио”, он получил премию газеты за одну из своих работ.
А когда он познакомился у друзей с Варварой, Вавой, стройной небольшого роста девушкой на год младше него, смешливой и насмешливой, и в конце вечера попросил её номер телефона, то записывать не стал. «Это же так просто запомнить…» - и про каждую цифру начал объяснять, производной от какой из соседених она является. Моя бабушка – конечно, это была она – молча его слушала. И, подозреваю, думала: не позвонит.
Но он позвонил.
Фотографировать её он мог часами. Играть с ней в пинг-понг тоже. А спорить – вообще целый день.
В общем, когда ему было чуть за двадцать, он был очень влюблён и очень увлечён наукой.
О теоретической физике он много беседовал со своим однокашником и тёзкой Георгием Гамовым…
Как-то, уже в конце 80х, он сказал, что ему потом очень не хватало бесед с «этим человеком».

В КОНЦЕ 80Х
В конце 80х я была подростком. Я была шумная, быстрая, а дед много молчал и если и любил поспорить о чём-то, как все спорили у нас дома – со словарями и энциклопедиями, с аргументами и примерами - то не так азартно.
Я уже понимала, что физиком не стану, хотя лет в 6 это была для меня единственная профессия, которую я могла представить.
Как-то раз по телевизору шла передача, молодёжная и перестроечная.
Юные девушки вдохновенно и трагично читали стихи. Кажется, свои. Я слушала их с восхищением. Думала: да, я-то стихов не пишу, но они… они понимают искусство! Они творят! Девичьи голоса дрожали и срывались.
Вошёл дед. Посмотрел на телеэкран. На меня. Снова на экран. И сказал, показывая на вдохновенных поэтесс:
- Тьфу ты. Бледная нЕмочь!
Ох, как же я была оскорблена!
Я стала говорить, что это же поэзия, Поэзия!
- Бледная нЕмочь, - повторил дед.
И пошёл в свой кабинет.
Я посмотрела вслед и подумала что-то про физиков, которым не понять поэзии.
Вспоминаю сейчас и улыбаюсь. Мне стыдно.
Сейчас бы я сказала про этих девиц, читающих стихи, то же самое.
Но в 15 лет стихи – это так возвышенно!
А умение деда починить часы или сделать усилитель к кассетному плееру воспринимаешь, как что-то, что само собой разумеется.

СПЕЦСЕКТОР
Но как всё же получилось, что он, человек, который родился с талантом придумывать и собирать механизмы и приборы, служащие людям, бОльшую часть своей жизни и таланта потратил на то, чем даже не мог поделиться с любимой женой и подрастающими детьми?
На обслуживание полигона, где испытывалось самое разрушительное оружие?
В 1946 году в Институте химической физики, который возглавлял Николай Николаевич Семёнов, был создан Спецсектор. Первым его сотрудником стал молодой физик и приборостроитель Георгий Шнирман. Ему тогда было 39. На полигоне, на испытаниях первой советской атомной бомбы, он изобрёл все приборы и механизмы запуска взрыва. И все, которые взрыв отслеживали, фиксировали на плёнку.
Лупа времени - термин, который он использует в описании одного из своих изобретений – фотокамера, фиксирующая быстротекущий процесс. То есть взрыв.
Лупа времени обеспечивает съёмку со скоростью до 33 000 000 кадров в секунду. Для сравнения: 24 кадра в секунду – это кино, которое мы смотрим на большом экране…
Его фамилию можно найти в интернете.
Упоминаний немного. На научных сайтах. В исторических статьях и книгах о первых атомных испытаниях. В мемуарах его лучшего друга, который умел и любил писать мемуары. А он - не умел и не любил.
«…Все данные сошлись, и мы были счастливы. Успели проявить и кинофильм, который в связи со срочным отъездом Берии решили продемонстрировать прямо в оптической лаборатории полигона… Собралось человек 30 зрителей, в их числе Берия со своими приближёнными. Георгий Львович с нескрываемым удовольствием занялся кинопроектором, зарядил плёнку, затемнил помещение и попросил разрешения начинать. Получив согласие, включил проектор и … вдруг … сильная вспышка, взрыв! … Все в ужасе, молчание…. Наконец, Георгий Львович заявляет: „…долбанная лампа. Лопнула. Сейчас поставим новую“. Поставил, включил, все с удовольствием посмотрели и весело разошлись».
(из мемуаров академика М.А. Садовского)
Эту историю я слышала и дома. Уже подростком, когда про ядерные испытания можно было говорить. Дед рассказывал её чуть по-другому – матерное слово заменял на вальяжно-книжное «чёртова». «Чёртова лампа!».
Только теперь осознаю: это же огромные, длинные секунды ледяного ужаса.
Одинакового для всех учёных, мужчин, которых дома ждали семьи.
Ждали неизвестно откуда.
Бабушка говорила, что сама просила деда даже не намекать ей, что это за секретная работа, куда он уезжает, что там происходит. Секреты, которые не знаешь, точно не сможешь выдать. Что бы ни случилось.
Я думаю об этом «что бы ни случилось» и ощущаю молчание, повисшее в маленькой лаборатории. У каждого из чекистов уже рука на кобуре: покушение? Диверсия? Халатность?
И тут Шнирман негромко, спокойным низким своим голосом, по-мужски матерится.
И заменяет лампу в проекторе…
А ведь бесстрашным он не был.
Например, боялся высоты.
При этом в 30-х, до переезда в 1935м из Ленинграда в Москву вслед за Сейсмологическим институтом , да и после того, как обосновался с семьёй в Москве, он постоянно сотрудничал с авиастроителями, сооружал и испытывал авиаприборы.
Навскидку, одно из его изобретений: оптический прибор для записи перегрузок в условиях фигурного полёта (1938 г.)
Мало того, что сидел в кабине во время испытаний, бывал в полётах по несколько раз в день – он ещё и с парашютом решил прыгнуть.
Я так понимаю – именно потому, что высоты боялся.
Прыгнул. Приземляясь, подвернул ногу. Больше не прыгал. Но и страх победил.
Почему я ни разу не спросила его, что он чувствовал там, на высоте, когда под ногами распахивается пустота и надо делать в неё шаг?
Я тоже боюсь высоты. И с парашютом мне предлагали прыгнуть. Но я не решилась.
Наверно, потому, что для меня это испытание было бы лишь тренажёром.
А для него это было жизнью. На этих самолётах, с этими людьми он работал. Он не мог позволить себе бояться...
Осенью 41го, когда началась война, он отправил своих – жену, тёщу и трёх маленьких дочерей – в эвакуацию. А сам записался добровольцем. Он не служил в армии, не держал оружия в руках. Но знал: мужчина должен идти на войну.
Первый отряд добровольцев, сформированный из его коллег, учёных, отправили безоружными за город, в расположение части. По дороге навстречу вышел взвод немцев – они успели захватить дорогу. Добровольцев расстреляли в упор. После этого был отдан приказ – остальные отряды расформировать, учёные должны служить стране своими открытиями.
И он служил.
Боялся ли он того, что атомная война всё же начнётся? Не знаю, никогда не спрашивала напрямую. Но помню, что говоря об автоматике полигона, он всегда подчёркивал: главное – защита от случайного нажатия. От неконтролируемого запуска.
Но самое важное во всей этой истории, что процесс разоружения, международного контроля стал возможным – технически возможным, доступным – благодаря деду. Его очередному изобретению.

КОЛЕБАНИЯ ЗЕМНОЙ КОРЫ
В 1960 году в Женеве, на 1м международном совещании по запрещению ядерных испытаний в Женеве англичане и американцы, основываясь на данных своих учёных, были уверены, что контроль за подземными ядерными испытаниями невозможен – сейсмические приборы не могли различать колебания от естественных подземных толчков и колебания от взрывов в подземных бункерах.
Из воспоминаний Игоря Башилова, доктора технических наук: «…Именно Шнирман в своём докладе предложил настолько фундаментальную методику контроля за ядерным взрывом, что совещанием оно было признано оптимальным, и лучше с тех пор никто не придумал».
Собственно, так две сверхдержавы, у которых было одинаковое оружие, получили возможность контролировать друг друга.
В 60х дед, кроме Швейцарии, ездил на переговоры в Америку.
Удивительно, но всё это я знала даже в раннем детстве. Но для меня это было просто частью жизни. Вот в альбоме - красивые чёрно-белые фотографии диковинных стеклянных зданий.
А на следующем развороте - да, это дедушка, какой он сейчас. Вот его ушанка, он в ней ходит зимой. Правда пальто слишком меховое. Он стоит, улыбается, а вокруг снег. Я знаю, это называется Камчатка. Туда дедушка ездил по работе, изучать землетрясения...
Ещё помню историю про булочки.
Дедушка иногда её рассказывал за обедом или ужином.
Есть в Америке такая столовая. Туда можно зайти купить булочку с котлетой. И булочки всегда мягкие, а котлеты свежие. Если их не раскупают в течение получаса, их выбрасывают.
Сейчас, сидя с ноутбуком в одном из московских Макдональдсов, я знаю – это именно про Макдональдс. Дед был там, когда приезжал в Америку. Он мне сказал об этом, когда они появились у нас.
И я мечтала увидеть, как булочки выбрасывают. Но у нас их не выбрасывают. Да и в 60х в Америке тоже были какие-то другие Макдональдсы. Людей там было, наверно, мало. И булочки черствели, как обычный хлеб, а не оставались вечно мягкими, как поролон.
А ещё за те 20 с лишним лет, что я провела рядом с дедом, я узнала много мелочей, которые казались просто кусочками быта, а теперь, когда его нет, становятся фрагментами характера.
Однажды ему нужно было подсветить какую-то деталь какого-то прибора. А лампочку туда ввернуть не получалось. Она бы начала греться, а это было недопустимо.
Тогда дед взял и отрезал-отпилил от куска плексигласа (или оргстекла?) тоненькую и очень длинную полоску.
Он её нагрел, согнул, как надо и проложил, где надо. С одного конца подсветил лампочкой. С другого она стала светиться. Очень просто. Но никто так не додумался сделать. А оптоволокно изобрели позже.
Ещё он любил наглядность в экономических расчётах.
Вот он купил свою "Победу". Потом поделил её цену на вес. Выяснил цену килограмма машины. Сравнил с ценой килограмма других металлических изделий - вилок. Т.е. узнал цену вилки, взвесил вилку и высчитал, сколько стоит кило.
И получилось, что труд автомобилестроителей в СССР почти ничего не стоит. Т.к.1 кг автомобиля стоил почти столько же, сколько 1 кг вилок.
А ещё он любил ввести какой-нибудь эквивалент - простой , бытовой - и все цены привязывать к нему. Например, к цене электрической лампочки.
Я это стала делать, только когда стала сценаристом телевизионных документальных и научно-популярных фильмов. А он так мыслил.
А ещё он себе сделал противоугонку на машину. Противоугонка его была с одной всего хитростью в своей довольно простой электрической схеме.
Чтобы машина завелась, надо было нажать на клаксон. Именно так размыкался контакт, блокирующий зажигание.
Но какой угонщик станет жать на клаксон?
А ещё он сам подстроил мне лестницу - "шведскую стенку" - чтобы я по ней лазила. И я лазила по ней туда-сюда, и сидела на самом верху, и это было второе самое любимое место в квартире. Первым был дедушкин стол - пока я ещё помещалась на нём с ногами. То есть лет до шести.
И вот сейчас, думая о том, как и на что тратил жизнь и талант мой дед, я наконец понимаю одну важную, очень важную для меня вещь.
Мой дед был исследователем и испытателем, изобретателем и приборостроителем.
И не только по профессии. Он им был во всём, всегда.
Он изобретал дома так же, как на работе.
Только дома это было для семьи. Для детей, для жены, для себя. Для уборки и готовки, для гостей, для праздников и для песен. И даже для горшков с анютиными глазками на балконе, которые радовали и нас, и соседей, и прохожих.
В общем, для жизни.


Эксперты

Чечихин Юрий Валерьевич

генеральный директор ОАО «ИЗВЕСТИЯ».

Салтыков Борис Георгиевич

Директор Политехнического Музея г.Москвы

Хохлов Алексей Ремович

Проректор МГУ по направлению: инновации, информатизация и международные научные связи.

Суетин Николай Владиславович

Руководитель работ по развитию новых R&D проектов в России и СНГ